The news is by your side.

Шер из отчего дома

Чингиз Айтматов: «Человек не умирает до тех пор, пока живы знавшие его»

2008 год. Я находился по делам в Алматы. Шерага позвонил на мобильный.

— Ты где? — тусклым голосом спросил он.

Я ответил.

— Казахский и кыргызский Алатау пошатнулся. Айтматов попрощался с белым светом. Слышал?

— Жители Алматы горюют, Шерага.

— А как же иначе… Что думает делать Союз?

— Утвердили состав специальной делегации. Нурлан Оразалин возглавляет ее. Ночлег обеспечит Кордай.

— Премьер-Министр дает свой самолет для тех, кто едет из Астаны. Делегацию возглавит Государственный секретарь, — сказал Шерага. — Похоже, и мы остановимся в Кордае. Ты сам в списке?

— Конечно.

— Тогда до свидания. После похорон поеду в Тараз. Возьмешь меня с собой?

— Что с Вами?

— Кто знает? — уклончиво ответил Шерага.

Не переставая, звонил аким Кордайского района Муратбай Жолдасбаев. Он просил, чтобы я быстрее вернулся. Для 19 человек подготовили места в гостиницах. Нужно определиться, кого в какой комнате разместить. Встреча гостей — ответственное дело. Поэтому нужно обсудить все вопросы. Это Кордай, где я родился и вырос, позже участвовал во всех мероприятиях, проводимых здесь. Это край, где рады каждому гостю, всем оказывают ханские почести. А тут приезжает столько литераторов, официальных лиц. Я приехал сюда на день раньше приглашенных. Мы с Муратбаем обошли все подготовленные гостиницы и номера, определились, кого где разместить: в этом номере поселим Шерхана Муртазу, в этом — Абиша Кекилбаева, здесь — Рымгали Нургалиева, тут — Акима Тарази… И так по каждому гостю.

Смерть выдающегося кыргызского литератора, в основу самых замечательных произведений которого легли события, происходившие на казахской земле, болью отдалась в наших сердцах. Как говорил акын Жамбыл: «Даже если обойду Алатау, найду ли второго Алгадая?!» Все, кто приходит в этот мир, рано или поздно уходят. Все смертны. Вопрос в том, как пришел и как ушел из жизни человек. Смерть таких людей, как Айтматов, вызывает величайшее сожаление. Потому что он — Исполин. Необъятному уму, широчайшему диапазону мышления, тонкому художественному мастерству Исполина стало тесно на родной земле, и они вырвались в бескрайнюю казахскую степь.

На земле есть природный очаг, где сходятся многочисленные явления, которые происходили в истории человечества, начиная со времен Адама до сегодняшних дней. Естественно, это казахская степь. Айтматов почувствовал это, увидел. Он потряс мир, полный общечеловеческого всемогущества и глубокой скорби, показав через нашу степь сознание, честь, душу человека силой редкого художественного таланта. Таким образом покорил невиданную духовную высоту.

В истории человечества редко встречаются мастера, чья особенная одаренность и исключительные мыслительные способности, интеллект и воображение сплелись в единую могущественную творческую силу. Вот почему их смерть является невосполнимой потерей.

На поминальном ужине, организованном в Кордае от имени всего казахского народа в честь Айтматова, мудрецы, которых мы назвали выше, один за другим говорили примерно так. Мусульманству свойственно вспоминать умершего, читать Коран за успокоение его души. Считается, что в знак благодарности дух покойного оберегает живых от бед. В характере казахов принимать чужую скорбь как собственную, умение сопереживать. Они так выражали свои чувства, что порой забывалось, что Айтматов кыргыз. Наверняка наши предки имели в виду эти национальные качества народа, когда говорили, что хороший человек не может быть чужим.

После поминального ужина гости расположились на ночлег в гостиницах, а я остался рядом с Шерага.

— Оставайся ночевать здесь, — предложил он.

— У детей здесь дом есть, — отвечаю.

— И что, я должен один спать в такой огромной комнате?

— А что еще делать?

— Значит, так, — Шерага снял очки, отложил их в сторону, — Айтматова когда в последний раз видел?

— На шестидесятилетнем юбилее Нурлана.

— Оразалина?..

— Да.

— Я не смог приехать. Как переехали в Астану, всегда так. Не все получается, как хочется. А Чингиза давно не видел, теперь вот… Разве это правильно?

Я промолчал.

— Нам все некогда, дела откладываем на завтра, послезавтра… А в итоге такое сожаление… Слабость человеческая.

— Мне порой кажется, что слабости выше самого человека.

— Ну…

— Человек является как бы отражением своих слабостей.

— Это философия у тебя такая? Итак… А смерть человека? Здесь нет слабости человека. Это великая истина жизни. Согласен?

— Ну…

— Слабость можно побороть, а вот смерть никто не осилит. Сидим же вот, навечно потеряв Айтматова. Не от слабости, а от безысходности. Великим был, незабвенный.

Однажды Шерага повез меня в Жуалы, в родное село Талапты. Три дня я пробыл рядом с ним. «Видишь вон ту гору? — спросил он, показывая рукой в сторону востока. — За ней Шелек, где родился Чингиз». «Совсем рядом родились, оказывается», — заметил я. «Он — великий, а я — нет, — сказал Шерага. — И все же перевел несколько его произведений».

— Мягким, спокойным был, — вздохнул Шерага, — Святым был. Никогда не показывал недовольства. Старался угодить… Ты не спешишь?

— Вы специально спросили?

— Эх, кто знает? — вновь вздохнул Шерага и вспомнил один случай.

Давно это было. Айтматов отдыхал в санатории в Алматы. Навестить его соб­рались пять-шесть известных казахских писателей, в том числе и Шерага. Разговорились. Вдруг с треском открылась дверь. Все вздрогнули от неожиданности. А в дверях один молодой поэт. В правой руке букет цветов, в левой руке —
коробочка. Дверь открыл ударом головы. Войдя в комнату, он бросился обнимать Айтматова, не глядя на старших коллег. Гениальным считает кыргызского писателя, говорит, кумиром своим называет, и во сне, и наяву он видит только Айтматова… Из коробочки в левой руке вытащил часы. Золотые часы. Дорогие. Подарок. И небольшая просьба: скоро в свет выходит его книга, нужно, чтобы Айтматов написал напутственное слово. Даже текст написал, лишь бы Айтматов подписал. Подписал. Даже не поинтересовался, что за человек этот молодой поэт, не спросил у гостей, можно ли подписывать: «Қоюға болабұ?» Учтивый. Душа чистая. Пожелания душевные…

— Кто из нас поступил бы так же, — сказал Шерага, подняв голову. — Незнакомому разнузданному молодому человеку другой национальности, ни одного произведения которого не читал? Не знаю.

Утром на специально заказанном Кордайским районном автобусе приехали в Бишкек в министерство внутренних дел Кыргызской Республики. Здесь пересели на подготовленные сотрудниками МВД легковые машины, на которых нас привезли в театр, где находилось тело Айтматова. Разделившись на несколько групп по четыре человека, мы встали рядом с ним.

Мне показалось, что лицо покойного гениального писателя сохранило черты рассудительности и спокойствия, присущие ему при жизни. Никто не знает, кто о чем думал, стоя возле тела усопшего писателя, который при жизни гениальным слогом передал на бумаге извечную борьбу между хорошим и плохим, добром и злом. Читая его произведения, ловишь себя на мысли, что когда он писал, с его пера одинаково обильно капали кровь и пот. Да, никому не ведомы мысли участников траурной процессии. Однако, глядя на стоящего напротив Шерага, который в обыденной жизни не подвластен эмоциям, и видя мелкое дрожание его бровей, я буквально ощутил, как его сердце обливается кровью. За какую-то минуту он обессилел на глазах…

Предоставив 40 тысячам кыргызов возможность попрощаться с Айтматовым, члены казахстанской делегации стали подниматься на второй этаж. Шерага взял меня за локоть и сказал:

— Так…

Что он хотел этим сказать, не знаю.

Мы расселись на мягких стульях в просторном зале. К нам подошел аким Жамбылской области Борибай Жексембин и выразил соболезнование.

— Мы лишились славного человека, кто знает, когда еще у казахов и кыргызов родится такой колосс, — сказал Шерага. — Таково веление верхних сил. Кто бы ни был человек, он рождается и умирает. Никто не бессмертен. Мы приходим на этот свет временно. Если что и останется, то наши следы. Но какие… Такие, которые не зарастут травой, не останутся под толстым слоем пыли и грязи. Как у Айтматова…

— Да, Чингизу не о чем больше мечтать, — поддакнул кто-то.

— Зря, — сказал Шерага. — Зря… Даже уходя из жизни, человек не перестает мечтать. Не может такого быть. Что бы там ни говорили, но у человека должна быть хоть одна мечта. Мечта Айтматова… На чужбине… Да, на чужбине умирая… Неужели вы думаете, когда он умирал на чужой земле, душа его не рыдала, что доверенную ему Аллахом жизнь не может сдать в родном Алатау?! Рыдала душа, а вместе с ней и сознание. Сознание гаснет в последнюю очередь. Наверное, так.

Наверное, так, подумал я. Человек умирает, но остаются мечты. Беспредельные, бесчисленные. Неспетая песня, неуслышанная печаль. Наказ последователям.

Несипбек ДАУТАЙУЛЫ

Комментарии закрыты.